Беленький Марьян (belenky) wrote,
Беленький Марьян
belenky

"... Тогда как раз начинались дела в Ливане. Она сидела на кассе по размену долларов. Так шведы как ее видели – такая большая, толстая , черная – они от нее просто балдели. Так она, пользуясь этим, такие цены вздувала! Однако, отдавала натурой за каждый доллар, что в нее инвестировали. Думаете, ее только в Нагарии знают? Приятель у меня есть – Ехезкиэль, он мотается по всему миру. В Швеции тоже бывает. Так как только он там говорит, что он из Израиля – так его сразу спрашивают – а Иди Амин из Нагарии ты знаешь? С ума сойти, какая у нее реклама! Когда новенькие из Швеции прибывают, так первым делом подавай им Иди Амин.
Почему ее так прозвали? А это из жизни история. Как-то приходит к ней одни швед, Линквист звать. И говорит – понимаешь, детка, у меня вся зарплата ушла на выпивку, а через неделю у меня следующая, так я тебе заплачу.
Ну, так она ему – добро, значит, пожаловать, какие проблемы?
Она же их знает. Золотые ребята эти шведы. Но в любом месте попадается такое дерьмо, которое портит всю картину. Этот Линквист - то еще дерьмо.Еще такие штуки выкидывал! Пока подошла зарплата, так он уже три ссуды взял. А в конце недели, вместо того, чтобы уплатить долг, так он вернулся в Ливан. Ямима шведам говорит:
- Скажите этому сукиному сыну, что он от меня не спрячется ни в каком Ливане, я его и там достану. Так что пусть пожалеет свой большой привет.
А этот сукин сын, вместо того, чтобы вернуться в Нагарию и заплатить, предпочел гулять в Бейруте. Если вы знаете Рахмо из Яфо, так вы и Ямиму должны знать. Она должок-то свой не простила. Приходят к ней шведы, которые по ней с ума сходят, и она им говорит – возьмите меня в Ливан, мне там надо перехватить этого сукина сына Линквиста. Тот, кто мне поможет, получит у меня карусель за счет заведения.




Менахем Тальми

Из «Яффских картинок»


Перевод с иврита и палестинского диалекта арабского - Марьян Беленький

Менахем Тальми родился в 1926 г. в Тель Авиве. Отец – писатель Эфраим Тальми. Учился в школе для детей рабочих в Тель Авиве, затем в интернате Бен Шемен. В 18 лет вступил в ПАЛМАХ. Участвовал в подпольной деятельности Хаганы против англичан. Во время войны за Независимость участвовал в битве за Иерусалим и Шеар а Гай в составе бригады «Гивати». После демобилизации был разъездным корреспондентом военного журнала «Бамахане», гистадрутовского еженедельника «Давар ха Шавуа». С 1958 – штатный сотрудник газеты «Маарив», где публиковал как журналистские мат-лы, так и беллетристику.
Удостоен премии Швимера в области журналистики.
Менахема Тальми относят к писателям поколения уроженцев страны, которые первые шаги в литературе сделали во время войны за Независимость или сразу после нее.
Первые книги Тальми были основаны на личном опыте писателя периода войны за Независимость. Описания в книгах Тальми предельно краткие, основное внимание уделяется прямой речи персонажей.
Первая книга «Яффских рассказов» вышла в 1958 году, а в связи с ее успехом писатель выпустил и вторую. Разговорный, уличный, не всегда грамматически правильный иврит персонажей «Яффских рассказов» чередуется у них с палестинским диалектом арабского. «Яффские рассказы» неоднократно издавались на иврите с иллюстрациями известных израильских художников-графиков. Менахем Тальми – автор более 20 книг – повестей, романов, сборников
Живет в Тель Авиве.
Настоящая публикация – первый перевод произведений писателя на русский.

Деньрожденье Мошона

Кабачок Абу Хасана был пуст и лишь присутствие ребят за одним из столиков спасало заведение от полного забвения. Солнце намеревалось сваливать на Бат Ям, но пока что держалось в зените и фугачило в полную силу.
- Слышь, открой заднюю дверь, может немного восточного ветра войдет, - сказал Сами Абу Хасану – владельцу заведения:
- Да, где там, - говорит Абу Хасан, - весь воздух стоит, восточный ветер сачкует.
Но все таки открыл он дверь и припер ее ящиком с пивом. С нашего столика стал виден дворик. Одна старуха, будто на старой поблекшей картине, сидела там с расставленными ногами и проворно толкла в ступе желтую фасоль. Со двора доносился острый запах мочи.
- Пойду вылью пива, - смеется Сасон, и встает из-за стола, перегруженного останками бурной трапезы и пустыми бутылками и направляется во двор. Тут его останавливает Абу Хасан:
- Слушай, дружок, а кто будет за все это платить?
- Да ладно тебе, старик, все будет тип-топ! – хлопает Сасон по плечу владельца заведения.
- За еду я уже молчу, - шепечет ему Абу Хасан, чтобы Сальмон не услышал, - но тут у вас было 15 пива «Амстель», три арака и одно виски «Блек энд уайт». Это же все деньги.
- Ай, брось, старик, что такое в наше время деньги? – смерил Сасон шалманщика порицательным взглядом и удалился во двор. Старуха подвинула ноги, чтоб дать ему пройти в вонючий туалет. Вот он возвращается оттуда, застегивая на ходу штаны, а Абу Хасан снова за свое – за еду я, мол, не говорю, но напитки...
Да ладно тебе, - посмеивается Сасон, все будет о-кей, сегодня ведь деньрожденье Мошона.
- Нет, ты скажи Сальмону, - Абу Хасан вытирает лоб серой салфеткой от столов, - еда – так ладно, но вот питье...
Лысый мужик в майке с рекламой Кока колы – Сальмон – как ни в чем не бывало продолжает трудиться за столом над длиннющей рыбиной – локусом. Его толстые жирные пальцы разбирают колючие плавники рыбы.
- Из всего этого можно соорудить бедуинскую скрипку, - посмеивается он про себя.
А рядом с ним сидит Мошон – худой парень с бакенбардами и тщательно подстриженными усиками. Ну что вам сказать про Мошона? Целый месяц полиция продержала его в тюрьме, а он все это время твердил – ничего, мол, не знаю, ничего не слышал, ничего не видел, что вы ко мне пристали? Ну так в конце концов ихний прокурор сказал – ничего не поделаешь, надо выпускать.
Тут наш Мошон улыбается широкой улыбкой невесты и говорит ребятам в камере «Большой привет, даст Бог, свидимся скоро снаружи». Ну, они его просят - кто говорит - к моей жене сходи, кто - к моему брату.
- Ладно, - говорит Мошон, - схожу, только не сегодня. Человек, мол, только из тюрьмы, так он прямо домой идет, окна, двери закрывает и до завтра ничего его не колышет.
Все, конечно, улыбаются, входят в положение. Ладно, говорят, чтоб тебе было на здоровье.
Мошон берет у надзирателя свои вещи и направляется прямехонько домой. Господи! Это сладкое слово свобода! Все кругом поет и танцует, солнце жарит вовсю. Жара жуткая. Мошон берет такси. Что такое в такой день сотня лир? Приезжает домой. Что за епт...? Окна закрыты ставнями, двери заперты. Где Марго? Нету. Соседи ничего не знают. Погоди, вспоминают, вроде как неделю тому она ушла и с концами. Удивление Мошона переходит в гнев, который, в свою очередь, уступает место чувству беспомощности. Вот же сучка! Наша время исчезнуть.
Куда идет в таких случаях человек в Яфо? К Сальмону.
- Ради чего я, - думает Мошон, сидел, ради чего мучился, если не ради Сальмона?
Сальмон – это крутой авторитет. С Сальмоном все как-нибудь уладится. Сказано – сделано. Едут они в машине Сальмона к дяде Марго на Джесси Коен. Перепуганный старик пожимает плечами – ничего, мол, не знаю. Сальмон, знающий, как разговаривать с напуганными стариками, отводит его в сторону и тут старик в срочном порядке начинает вспоминать, что Марго сказала, что у нее уже облом от мошоновских криминальных штучек, что ей надоели его побои. Вроде как она сказала, мол, если еще раз приедет полиция с обыском и заберет Мошона, так с нее хватит и она уезжает к тете в Салоники.
- Возьми сигарету, приятель, - базарит Сальмон Мошону, - птичка твоя в Грецию улетела от твоих тумаков. Затянись поглубже и успокойся.
- Да какие там тумаки? – говорит Мошон, - и потом – кто же свою жену не поколачивает?
Тут Сальмон тихо и спокойно, не нервничая, выколачивает из старика адрес тети в Салониках и телефон аптеки, над которой тетя живет.
Так Сальмон звонит ребятам – пошли к Абу Хасану, отметим освобождение Мошона и заодно его деньрожденье. Вот такое совпадение. Ну так это, бля, не Провидение Господне? Ну, пошли. Были и шашлычки, и рыба, и выпить и разные интересные истории, которые кроме как в Яфо, нигде не услышишь. 28 парню стукнуло как раз в этот день. Или не в этот, кто проверит?
И вот, значит, сидят они за столиком и берут от жизни все, что Абу Хасан поставил на стол. Сидит грустный Мошон в рубашке веселенькой расцветки; Сальмон в рубашке с «Кока колой», в штанах, оставшихся от военных сборов и в копеечных сандалиях из кожи и резины; Йосеф- грузин, которому пришлось из родного Ашкелона поехать открывать для себя Яфо; Сасон с бельмом; Сами- Шкелет, который сдает летом напрокат тележки для продавцов арбузов; ну и еще пара типов, которые выпивают и закусывают втихаря безо всякого лишнего базара.
Абу Хасан для своих ребят постарался. Две дюжины рыбок-мазат,
(Как их на русский перевести – хрен его знает, хотя араб- садовник мне ясно объяснил: «Ну, это рыба такая, чтобы кушать». Ихтиологического словаря под рукой нету, так уж и будет - «мазат». Съедят. Хотя, в Яфо и в Одессе рыбы должны быть те же самые).
потом два больших локуса, каждый минимум по три кило, целая гора ребрышек, поджаренных на углях, миска риса. Начали с арака. Арак потянул за собой пиво, а за пивом – виски. Абу Хасан готовит, его тесть молча подает, время от времени бросая боязливый взгляд в сторону Сальмона. Сальмона красивым не назовешь, но лицо его пугающим не выглядит. И чего его все боятся, непонятно.
Сидят люди, выпивают, закусывают, разные интересные истории вспоминают. В общем, все как у людей. Как у ашкеназов. И тут, когда Абу Хасан стал готовить чай с мятой, проезжает полицейский патруль. Машина с визгом тормозов останавливается у Абу Хасана. Двое полицейских в машине о чем-то переговариваются.
- За нас базар, сейчас лейтенант Вентура будет нам яйца морочить, - выдает Сасон прогноз событий.
И точно – двое фараонов заходят внутрь. На их рубашках расплываются пятна пота.
- Привет, лейтенант Вентура, - говорит Сальмон.
- Хорошо сидите, ребята, я смотрю, - говорит лысый лейтенант Вентура.
- Садитесь, перехватите чего-нибудь с нами, - тихо и спокойно говорит Сальмон.
Лейтенант внимательно оглядывает пирующих:
- Тут все птички знакомые, - говорит, - Сальмон, Мошон, Сасон, Сами. А этот товарищ кто?
Все взгляды устремляются на Йоси – грузина, который с сукинсыновской ухмылочкой сжался в комок на своем стуле.
- Это наш товарищ, из Ашкелона, - успокаивает Сальмон.
- Хорошее место Ашкелон, - кивает Вентура, - сухо там летом, море просто класс. Слышал я, там фальшивые удостоверения личности раздают. У вашего товарища есть удостоверение?
- Дай ему свою ксиву, - говорит Сальмон Йоси.
Йоси вынимает помятое, потертое синее* удостоверение. Лейтенант берет, внимательно сличает фотку со скрючившимся оригиналом.
- Ладно, - говорит лейтенант, - гуляйте пока. Глядите только, чтоб у вас стол не обломился под тяжестью бутылок.
И кладет удостоверение меж тарелок.
- А мы тут денрожденье Мошона справляем, - говорит Сальмон.
- Да что ты говоришь? – поднимает лейтенант рыжие брови, - сколько ему стукнуло?
- 28.
- Большой мальчик уже.
Тут тесть приносит чай с мятой. Лейтенант оборачивается в сторону кухни:
- Все в порядке, Абу Хасан? Ребята не обижают?
- С чего бы это им меня обижать?
- Действительно, - посмеивается лейтенант, - хорошие ребята. Один в один.
Полиция удаляется, и Сальмон начинает с шумом прихлебывать чай, сплевывая листья мяты.
- Схожу- ка еще раз отолью пива, - говорит Сасон.
- Доконали меня эти горячительные напитки, - говорит Мошон Сальмону, - спать хочу – помираю.
- Ладно, - говорит Сальмон, - пошли звякнем в Грецию.
Идут к стойке бара. Сальмон отставляет в сторону тарелки с шукшукой** и оливками:
Дай-ка сюда телефон, - говорит он Абу Хасану.
Тот вытаскивает из-под стойки телефон:
- У вас местный разговор?
- Ага, местный. Салоники, - утешает Сальмон.
- Салоники – это Греция, - дыхание Абу Хасана становится шумным и тяжелым, - с этого телефона за границу не звонят, - безнадежно пытается он отбиться.
- Ничего, не звонили, теперь буде, миролюбиво заявляет Сальмон.
- Это же уйма денег!
– А что, мы тебе разве не заплатим? - Сальмон глядит на него долгим взглядом, вначале нахмурившись, а затем – улыбнувшись.
- Ну ладно, еду я не считаю, но выпивка...15 Амстелей, два арака...
- Ну, звони давай, - кричит Сальмон Мошону.
Мошон отряхивается от расслабленной дремы, подходит, хватает трубку. Алло, алло! Быстро так лопочет чего-то греческого, свободной рукой жестикулирует по-ихнему, орет, волнуется. Кладет трубку на стойку. Сил говорить у него больше нету, показывает жестом, чтоб дали сигарету. Сасон вынимает пачку. Зять Абу Хасана тут же с зажженной спичкой на цырлах шестерит. Сам хозяин заведения кладет серую салфетку на стойку, закуривает.
Ну чего там?
- Пошли звать тетку.
Все молчат.
- Эй ребята, - взрывается Абу Хасан, это ж каждая минута – может сто лир!
- Да ладно тебе, - ласково успокаивает его Сальмон, - что такое сегодня сотня лир?
Алло, алло! – орет в трубку Мошон. Тут старуха со двора приходит с кастрюлей толченой фасоли, быстро лопочет что-то Абу Хасану по-арабски.
- Тихо, старая! – осаждает ее Сальмон, - с Грецией говорим!
На сморщенном лице старухи появляется выражение удивления:
- С Грецией?! Ить далеко! Как слышно-то?
- Твое какое дело? – набразывается на нее разозленный Абу Хасан.
- Слышно, как из Тель Авива, - спокойно говорит Сальмон.
Снова Мошон лопочет по-ихнему. Затем замолкает и оглядывает всех бессильным взглядом. Нету тети, - говорит он в отчаянии, куда пошла – не знают, когда вернется – не знают.
- А про Марго ты спрашивал? – волнуется Сальмон.
- Там вообще не знают, кто такая Марго.
Абу Хасан звонит на почту, выясняет тариф с Грецией.
- Да ладно тебе суетиться, - говорит Сальмон, - счет за телефон. мне отдашь.
Абу Хасан глубоко вздыхает и во вздохе этом слышится отчаяние.
Ребята возвращаются к столу.
- Так жарко никогда еще не было, - констатирует Сами.
- Пусть еще пива принесут, - говорит Сальмон. Мошон в своем кресле как мешок распростерся.
- Хреново, - говорит Мошон, - когда ночью просыпаешься и понимаешь, что ты один и никого рядом нет, а кровь в теле как оркестр играет, и ты просто с ума сходишь, и готов от отчаяния грызть железные поручни кровати. Плохо, когда хреново. А хуже всего, когда посреди ночи...
Мошон вдруг начал икать и крупные слезы выкатились из его глаз, да так и остались там...
- Что с тобой? – спрашивает Сальмон. Мошон склоняет голову и из его горла вырываются сдавленные вздохи пополам с икотой.
Бедняжка, - хлопает его по плечу Сами, - видать арак не пошел. Мошон продолжает икать, рыдая и рыдать, икая.
- Что вы хотите? – говорит Сасон, - человек целый месяц провел взаперти, дом его закрыт, а птичка улетела к тете в Грецию. Таки плохо!
Ну ладно, - утешает его Сальмон, - птичка твоя улетела, но что разве других мало? Подыщем тебе кого-нибудь.
- Вот, скажем, румынка, как ее, Шошана, - предлагает Сасон.
- Да не приведи Господь, - парирует Сальмон, - человеку в деньрожденье положен товар получше. Как насчет Розеты?
Тут Сами издает львиный рык.
- Ну чего? – недовольно спрашивает Сальмон.
- Розета? Такая толстая, в такую жару?
- Вот вот! Это как раз то, что нужно человеку после месячного воздержания, отвечает Сальмон, - давай поищем ее.
А Абу Хасан занимает круговую оборону у входа и чего-то шепчет Сальмону.
- Ты что, боишься, что мы не заплатим? – сурово глядит на него Сальмон.
На лице владельца шалмана появляется гримаса плача. Лоб его покрывается крупными каплями пота.
- Я уже не говорю о еде, но выпивка, телефон...
Сами с грузином поднимают Мошона со стула и тащат к машине. Сальмон сурово глядит на Абу Хасана:
- Так сколько мы тебе должны?
- Ну, только для вас, - мнется кабатчик, - только то, что мне стоило, без всякой прибыли...
- Ну, рожай уже!
- 500 лир, значит, пиво, ну еще арак, виски, еще 170, а содовую и колу я вообще не считаю...
- Да ладно тебе выебываться, - вскипает Сальмон, считай все как есть, вместе с едой.
Абу Хасан внимательно глядит на Сальмона – шутит тот или нет, может, какую ловушку подстраивает. А на улице тем временем ребята впихивают икающе-рыдающего Мошона в машину , чтоб тот продолжал получать от жизни удовольствие. Икания и рыдания усиливаются.
- Волнуется человек, - объясняет грузин, - целый месяц в тюрьме, так теперь еще квартира заперта и птичка улетела. Тут заикаешь.
- Ладно, - говорит Сасон, поехали, Розета ждет. Все будет окей, если не будет хреново.
... - Ну, в общем, кругом бегом 1600 получается, - выдавливает из себя Абу Хасан и дыхание его замирает.
- 1600? – сурово переспрашивает Сальмон, - ты хорошо посчитал?
- Ну, это с едой. Ты же сказал посчитать всю закуску, ну я и посчитал. Это без моего навара, только цена продуктов, - чуть ли не рыдает Абу Хасан, - нет, если вы считаете, что много, так срежьте, сколько сочтете нужным.
Абу Хасан смущенно замолкает. Смотрит по сторонам, как бы ища спасения.
Тебе наличными или чеком? – сурово спрашивает Сальмон, - сейчас или может вечером?
- Дык, сейчас лучше... и наличными, - заикается Абу Хасан. Выглядит он усталым и разбитым. Снаружи раздается громкое икание с рыданием. Сальмон протягивает Сами ключи от машины.
- Где Розета живет, знаешь? Ну, поехали!
Абу Хасан стоит у входа в заведение белый как мел, ни жив ни мертв. Все влезают в машину, только Сальмон пока снаружи. Вдруг, будто что-то вспомнив, он резким движением сует руку в карман и резко выбрасывает свой огромный кулак в сторону Абу Хасана. В кулаке сжаты купюры.
- Ну, сколько здесь есть, договорились?
Абу Хасан стоит, не в силах вымолвить ни слова.
- Ну?! Да или нет?!
Абу Хасан с трудом заставляет себя кивнуть.
- Ну, считай, - велит Сальмон.
Наступила тишина. Даже именинник перестал икать. Абу Хасан неуверенно протягивает руку к вытянутому кулаку Сальмона, медленно вынимает из него деньги.
- Считай, считай, человек ждет. Ему срочно надо к Розете.
- 2000, - шепчет Абу Хасан, - я сказал 1600.
- Ладно, так пусть и за телефон будет, - милостиво изрекает Сальмон, купишь что нибудь своему ребенку и старухе.
Абу Хасан замирает как вкопанный, только пальцы его как бы сами по себе перебирают купюры.
Сальмон направляется к машине. Абу Хасан, словно проснувшись, бросается открывать ему дверцу.
- Давай, - говорит Сальмон водителю, - жми к Розете. Все ж таки деньрожденье у человека.

* Граждане Израиля - как евреи, так и арабы, имеют удостоверения синего цвета, Арабы Иудеи, Самарии и Газы – оранжевые.
** Народная арабская еда – тушеная яичница с помидорами и зеленью.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment